ilya_colley (ilya_colley) wrote,
ilya_colley
ilya_colley

Иногда бывают тексты, которых стыдно.
Не в том смысле, что в них есть что-то постыдное, но самому себе не понятно, что это за текст, о чем и, главное, зачем.
И еще очень важно понять, почему этот текст обязательно нужен. Его прячут в стол, а он лезет и лезет, то выпадает вместе с пачкой чистой бумаги, то высовывается из щели в верхнем ящике, то вдруг без остановки начинаешь думать и думать о нем, всплывают какие-то строчки... нелепые, но лезут и лезут.
И очень мешают жить.
Единственное, что можно сделать, это отступиться от такого текста. Сделать публичным, то есть как бы чужим.
Читать подобное не стоит, особенно друзьям. Стыдно.
А вот людям посторонним — вполне: посмеяться, или покрутить у виска, или понегодовать. Приятно же!

Вот такой, например.
Безусловная графомания, но что-то мне мешает его не выложить. Что-то очень важно внутри системы собственной жизни, извините за высокопарность.

Собственно, посвящается тебе. С днем рождения :)

АДАМОВО ЯБЛОКО.
КНИГА БЫТИЯ


Теперь не помню в точности, во сколько,
но кажется, что к середине ночи,
когда вторую мы уже допили,
на длинном мизере
Господь меня поймал.

И у меня с тех пор такое чувство,
что с Сатаной они договорились
еще вчера. Хоть по наклону карты,
хоть по сухому кашлю Вельзевула —
и где его, беднягу, просквозило?
наверное, болезнь легионеров —
иль даже напрямую, потешаясь,
они общались, бедный слух минуя.
Но факт был наг: я на Господнем блефе
как хек попался в лавры и сметану.
И что всего забавнее, лишь ныне,
когда я сжарен, съеден и похвален,
на переваренной моей же плоти
из косточек моих взошли деревья —
сейчас я только понял, что обманут.

Хипесница и сонник, виртуозы!
Один вертел, как баба, круглой попкой,
услады неземные обещая,
глаза закатывал и с умным видом
дразнил меня ученым разговором,
потом импровизировал на цитре,
фактически до слез довел, проныра.
Другой же, молчаливый, сучковатый,
как дуба ствол, поваленный грозою,
сдавая — передергивал, наверно! —
всучил мне в руки карту с Миром.
Потом налил и, хекнув, выпил залпом
и закурил какое-то подонство, —
судить по вони,
так елецкий беломор.

А я смотрел, не в силах оторваться,
на карту, что мне впарил Вседержитель,
на флэш-рояль, на флэш-a-l'Empereur,
на полный флэш размером в Терра-байт,
где на моря сменяются равнины,
куртины роз на горные долины,
где ливни льют и влагой дышат ветры
и радуга встает на километры,
где солнца свет просвечивает листья,
где степи зеленеют, льются вина,
и школьники стоят вокруг картины,
и винограда яшмовые кисти
рыбак швыряет в полную гондолу,
в волнах играя торсом полуголым.
И ты! и ты! в неясном государстве,
сейчас, или потом, или навеки,
на волосах червонных — или черных,
блестит песок — или смола лесная,
в глазах раскосых — или как оливы
весь мир обнявшие от низа к верху, —
горят огни, до странного родные.
Как будто ночью, в темноте кромешной
палаты, после выхода из комы
завидел огоньки моих окраин,
чьи улицы навеки тонкой пылью
на голых пятках высекли узоры.
И я теперь читаю их, как книгу,
как договор и как свидетельство живое,
что я тебя нашел и время жизни
дается мне, чтобы из разных женщин,
из разных тел, времен и душ с любовью
фрагменты и осколки изымая,
собрать тебя, и тем исчèрпать вечность.

Он бросил мне в лицо, проклятый шулер,
во всю ладонь сокровища Ашоки,
нечеловеческую, ангельскую роскошь!
и умерли глаза мои в сиянье
неисчислимых дивных граней Мира!

И вот теперь, когда обрезок жизни
я все еще в руке сжимаю крепко,
как в подворотне пьяная шпана
обрезки труб сжимает безрассудно, —
но нет уже ни силы, ни желанья
до горла бородатого добраться:
и жар, и дар рассыпаны надежно
на побрякушки плотского творенья…
Теперь я понял, почему Синдбаду
сокровища свои пришлось упрятать —
не потому, что стоимость картины
ее красот измерить не достойна,
но потому, что совершенство чаши
нас не приводит к сути совершенства,
а бриллианты, не считая веса,
все одинаковы — как табуретки.
И красота очей твоих любимых —
ничто в сравненье с красотой заката,
тем паче, если смотришь не из леса,
тем паче, что явленья атмосферы —
ничто в сравнении
с идеей красоты.

Да-да! Родитель… кастанеда хренов…
Забрал назад он острие, которым
к явленью взгляд мы приставляем, чтобы
ударом воли — бренную скорлупку
разбить и сердце вещи вынуть,
узнать ей имя подлинное, сущность,
укрытую за видимым обличьем
и человеческим прозваньем. С Небом
тогда мы сможем говорить спокойно
на истинном наречье, без посредства
богов, священников
и прочих толмачей.

Но Он глаза мне размозжил как мухе
на тысячу фасеточных гляделок,
чтоб каждая — лишь часть могла увидеть,
как бы ничем не связана с другими,
чтоб ум мой бедный жадно обманулся
разнообразьем, разноцветьем ложным,
усвоил бы идеи о свободе
и независимость ума поставил
в главу угла. Того угла, в котором
ему всю жизнь и суждено остаться —
лицом к стене и стоя на коленях.
И я поверил, — Престидижитатор! —
расхожей жесте о свободе воли,
которая извечна потому, что
у нас есть выбор, якобы свободный.
Но у меня родилось подозренье,
что я не первый дешево купился
на эту хохму, логики и чести
по замыслу лишенную с рожденья:
бесспорно, выбор между «или—или»,
одно в котором — явная подстава,
шантаж, а никакой не «вольный выбор».
Что я! — мы все под колпаком у Бога,
у Сатаны под куполом, поскольку
ту чушь, которую назвали Миром
два абратца-акробатца, — изначально,
согласно плану и определенью,
свободы, выбора
и воли лишена.

Кто Лжи отец, доподлинно не знаю,
но как всегда, обещано чуть больше,
чем разрешается на самом деле.
В двух измереньях нам доступен вектор,
ведь будущее явно равноправней
для нас, чем прошлое
на временной оси.


Как муравей по лавке на веранде,
мы как бы в трех блуждаем измереньях,
на деле плоскости простой покинуть
не в состоянии ­— вот разве только
с балкона вниз на тротуар двухмерный
кармином крови или охрой мозга
небрежный росчерк — щедрая небрежность! —
последний отпечаток на асфальте.
Навозный жук — и тот живет иначе!
Уверен, что когда изобретатель
нам дверцы распахнет своей машины,
где жизнь кипит в четвертом измеренье —
по всем математическим расчетам, —
чего-нибудь не хватит до четверки:
хоть трети мерности или двух пятых,
чего-нибудь такого, что «почти что…»,
но как и здесь,
обмана там не избежать!

И самоё познание стыдливо
Нечистому как бы дано на откуп
под соусом того, что слаб рассудок
и знанье, им оформленное, ложно.
Зачем же он? Чтобы духовным оком
поменьше зыркали, куда не рылом?
поменьше небо лапали руками?
поменьше смыслом жизни задавались,
который, говорят, непознаваем? —
как в заскорузлых пальцах эти карты,
что мы привычно называем Миром.
Хотя на самом деле —
это пыль в глаза.

Подстава, на которой лохов,
нас развели почти без исключений,
как все в этой кунсткамере печальной,
в творенье упирается, по Фрейду:
Шесть Дней Господних, с радостью убитых
на созиданье этой маракуцы,
где все внутри как будто бы живое —
и косное — и что на самом деле
не существует вовсе вне пределов
стола, где мы по-прежнему играем,
Старик еще глотает залпом водку,
мажорный Сатана, зажав помаду,
вполне определенно красит губы,
а я смотрю, смотрю на карту с Миром…
Шесть Дней безумного совокупленья,
любовь внутри Ничто, когда как гейзер,
как извержение летела сперма,
и превращалась в звезды и планеты,
когда дрожа от боли и оргазма,
Первичный Разум выл в руках Господних,
и сны его бездонного сознанья,
сойдясь, взрывались в творческом экстазе,
и плотью Бога оплодотворяясь,
вскипали мириадами галатик,
и застывали,
покидая мерность сна.

И все, что лишь могло ему присниться
за вечность, не имевшую размера,
все воплощалось бедным сумасшедшим,
овеществлялось в камне или мясе,
поскольку сонный Разум порождает
чудовищ. А чудовища — плодятся.
Шесть дней, когда материя и время
распространялись, формируя Нечто
из Ничего, когда росли планеты,
всходили горы, как трава, роняя
в морские горсти крепкие растворы,
когда дышала порами, как муха,
Земля, и в жарких выдохах варился
крутой бульон, питательный для плоти.

Шесть дней — ничто из вечности раздумий.
…Работая теслом или кресалом,
уставший скульптор лишь мгновенья тратит
в сравнении с периодом учебы,
взросленья, станвленья мастерства
и впитанными с книгами годами
предтечей, и историей страны,
со всем, что человечество успело
скопить, покуда вылезло из лужи.

Он дивный план обдумывал подробно,
обманный ход, лазейку, вероятность,
которая бы обошла изящно
закон развития (всего на свете):
простое не родится из простого.
Чем проще мысль — тем доказать сложнее,
а чем сложнее — тем еще сложнее.

Он был почти на грани угасанья —
бесчисленными вечностями длилось
Его существованье: в одиночку,
неисчерпаем, бесконечно черпал
Он сам себя и пил, и наслаждался
безмерностью божественной природы,
и не было предела этой пытке,
которой предстояло длиться… Длиться.
Тут Он, впервые может быть, подумал,
что хапнул слишком много, что на вечность
никто из прадедов не скалил пасти,
что бесконечной силой не удержишь
ума от бесконечного распада.
Он понял, что Ему как воздух нужен
напарник, собеседник, сотоварищ.
Не копия (вот было бы ужасно!) —
скорее, ровня. Может быть, подобье.
Взять неоткуда, значит —
следует создать.

Но если поработать от души,
вложить все силы и не спать ночами,
забыть про пищу, дымом сигаретным
как мебелью все комнаты заставить
и воспаленными глазами в угол
часами пялиться, найти не в силах
один изгиб, единственно возможный,
стотысячного волоса на коже,
и ногти грызть, и плакать от бессилья,
бездарности, бесплодия, уродства,
и в ту минуту, как уже смирился,
унизился, отпал и отказался —
вдруг проблеском мгновенным, озарьеньем,
как молнией одевшимся, увидеть
весь замысел — живым и во плоти,
и вновь за сигаретой сигареты
бросать не глядя в банку для окурков
и, как струна, дрожать от нетерпенья…

И только так. Иначе вся работа
осыпется, будто песчаный замок,
или упрется оловянным глазом
в пустое небо — памятник позора.
А если умирать на самом деле
(в известном смысле), умирать в твореньи,
то существо, рожденное в итоге,
не будет проще — по определенью:
совсем не собеседник, а соперник,
не компаньон, а конкурент, и точно
не сотоварищ никакой,
а просто враг.

Тут бесконечной силой не поможешь —
поскольку сложность порождает сложность,
тем изощреннее, чем меньше видно.
А значит — мышцы пучить бесполезно.
Как впрочем, и всегда: порядок мощи
не изменяет качества усилий,
и потому она пригодна только
для самых тривиальных ситуаций.
Наследник, сын, проклятие Господне,
слепая бомба с хитрым механизмом:
чем крепче прижимаешь, тем быстрее
в ней внутренние тикают часы,
чем больше сходства — больше вероятность,
что ждать ему отпущенного срока
он не захочет: как между богами
положено, какую-нибудь пакость
любимому папаше сотворит —
отрежет яйца, бросит в подземелье,
которого и мыслью не достанешь,
или преобразует в дельту Нила,
или сожрет, а из костей построит
блистающий прекрасный новый мир.

Вот почему ответ был все же найден:
ошеломительный и гениальный,
простой и бесконечно сложный, силой
бесспорно равный Господу. К тому же,
как модно говорить, ассиметричный.
Конечно, вместо одного подонка
создать Вселенную таких субъектов —
кульбит опасный: треснет создавалка.
И даже если выйдет попытаться
на это дело подписать батяню,
то мощи Перворазума и Бога
на сумасбродный замысел не хватит.
А не дотянешь — смерть.
Рассеянье и смерть.

Но то была великая эпоха!
Недаром титул Господа заслужен —
в расцвете сил, на пике осознанья,
Он понял, что Ему вполне по силам
создать сыночка и наследника, который
такую же — или возможно, даже
побольше, мощь и разум восприимет.
И понял, что сыночек, ути-пуси,
дружок сердешный, будущий товарищ,
партнер проказам, штудиям потатчик,
решений судьбоносных собеседник
и замыслов ужасных совладелец —
замкнет его, глаза в глаза уставив,
контактов бездну с бездной припаяет,
и скотчем к вилке примотав розетку,
аннигилирует
Божественную Власть.

Но Он припрятал в рукаве хитона
туза червей, тарана, вышибалу,
Он джокера припрятал, — карту Мира.
«Смотри, Кадмон!» — я глянул и распался
на мириады лиц, я был песком,
который лижут ламии прибоя,
я был созвездий сферой бесконечной,
листвой и ветром, брызгами в лицо,
я трепетал на крылышках синицы,
на плавниках бессчетной рыбьей дряни,
горел закатом, каплями дождя
летел, и ударяясь, рассыпался…
«Смотри, сынок!» — какой-то козопас
кричал кому-то, что не сторож брату,
седой старик тянул на лодку мула,
другой тащил тяжелые скрижали,
слова горели на стенах столовой,
рабыня с мальчиком брела в пустыне,
слепой мужик валил колонны храма,
плясала блядь про голову на блюде,
ревел ишак за темными вратами,
а вдоль дороги —
деревянные кресты.

«Смотри!» — и тысячами люди
друг друга пиками в грязи кололи,
срубали на скаку грудных младенцев,
топтали лошадьми лежавших женщин,
живьем сжигали в запертых амбарах,
рассаживали сотнями на колья,
косили, как траву, из пулеметов...
до горизонта в пузырях кровавых,
земля, как пена, двигалась с шипеньем,
и дева красная с тяжелыми грудями
на троне золотом плыла по волнам….
Любимая, не ты, не ты ли это?!
И понял я, кем стал теперь.

И умер.

В загаженной измученной квартире,
пенал бетонный выше чахлых елей,
я водку пью, воняя беломором,
смотрю с балкона как снуют машины,
как бегают цветные тараканы
по улицам, бессмысленным и серым,
я пью и пью, проталкивая в горло,
как врач тампон заталкивает в рану.
В цветном углу бубнит окно в Европу,
из окон тянет пароходной гарью,
наверно, дождь. И небо как пустое.
Мне кажется, что все вокруг со мною
всю ту же водку во все то же горло
пытаются залить. И бесполезно.

Нечасто, но ко мне сосед заходит,
старик, упертый, словно уголовник.
Он молча пьет. Болтает без умолку
его приятель сверху, он дизайнер.
Димон, хотя все поправляет — Дùмон.
Выпендривается. Дизайнер. Странный.
Да в жопу, что это еще за «бога»?
Все говорит о «боге». С пафосом, слезами,
кричит и по столу стучит ботинком,
рубаху рвет. И гадливо, пытливо
в глаза заглядывает мне. Дизайнер…

Я молча пью. И тоже сквозь окно
смотрю —
в пустые
небеса.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments